Содержание
Введение2
1. Прекрасное, доброе и безобразное3
2. Логическая структура древнейшего кинизма8
3. Эстетическая структура кинизма14
4. Итог и историческое значение17
Заключение23
Литература24
Введение
Тема данной работы: «античный кинизм».
Киникам был присущ негативизм по отношению к ценностям рабовладельческого полиса. Киническую этику называли негативной или «перечеканивающей» общепринятые ценности, и «перечеканка» осуществлялась не без помощи «цинических» эксцессов. Шокотерапия от антисоциального поступка должна была привести сначала к сомнению в истинности общепринятых норм и правил, а затем к преодолению их как предрассудков и заблуждений. Постмодернистский интеллектуал также стремится к преодолению метанарративов, заменяя их текстуальной фактурой повседневности. Так, для Бодрийяра, не смотря на архаические истоки, современный миф рождается сегодня, его можно увидеть в рекламных текстах и клипах. Ироническое цитирование классических текстов становится приемом полишинеля, травестирующего метанарративы.
Киники прославляли и культивировали честную бедность и трудолюбие, объявляли труд благом и впервые в истории культуры рассматривали его мерилом ценности. В человеческой деятельности киники видели демиургический пафос, привнося в нее космический смысл 91. Постмодернизм также акцентирует внимание на личностном начале и проявлении перформативного во всякой деятельности. В случайных бифуркациях единичного видятся закономерные последствия.
Цель данной работы заключается в изучении античного кинизма.
1. Прекрасное, доброе и безобразное
Киники, безусловно, подчиняли прекрасное доброму, то есть материю – чисто смысловой, разумной сфере, не оставляя места даже для того эстетического благодушия, которое в значительной мере свойственно было самому Сократу. Антисфен, хотя он и писал о музыке, о Гомере, об Одиссее, прямо говорит: "Благое – прекрасно, плохое – безобразно" (Diog. L. VI 13). Это есть уже прямое игнорирование явления красоты, даже самой ее видимости. Увидев, как один юноша упражняется для позирования перед художником, Антисфен даже пристыдил его за склонность к "бездушной картине" (в той же главе Диогена об Антисфене – VI 3). Это, несомненно, уже отрицание красоты на почве гипертрофии сократовского принципа утилитарной добродетели. Тут уже чувствуется приближение стоицизма.
Впрочем, сказать так, это не значит быть особенно точным. Сущность кинической эстетики заключается не просто в игнорировании красоты и не просто в требовании вместо нее морали. Так же как и иронию, нельзя понимать буквально и отсечение красоты у киников. Это отсечение красоты продолжает оцениваться тут эстетически. Это есть не пассивное и безучастное игнорирование красоты (тогда это было бы просто царство морали), но активно-эстетическое утверждение отсутствия красоты. Другими словами, это есть эстетика безобразного. Безобразное – это ведь не просто отсутствие красоты, как и ирония – не просто отсутствие утверждения истины и даже не просто обман. Античный кинизм – это есть именно эстетика безобразного, учение о безобразном как об эстетической категории.
Как появляется эта эстетика безобразного на почве сократовской философии? Сократ, вместе со всем антропологическим периодом греческой мысли, разделяет, как мы теперь хорошо знаем, смысл и явление, или сознание и бытие, или, как можно еще сказать, культуру и природу, свободу духа и произвол тела, материи. Когда эти сферы разъединены и противопоставлены, соединять их можно бесчисленными способами, в бесчисленных пропорциях и с самыми разнообразными степенями интенсивности. Поскольку рассматриваемый период античного сознания есть период антропологический, сократизм уже по одному этому всегда является примером сознания, смысла, разума, культуры. Сам Сократ в основном защищал этот примат в виде равновесного и сознательного взаимоупорядочивания этих разделенных сфер. Примат сознания становился у него примером свободы духа, а свобода духа понималась как сознательное, разумное улучшение и преобразование жизни со всеми ее инстинктами и импульсами. Но сократизм, то есть проповедь свободы духа, оставался и при других взаимоотношениях сфер сознания и бытия. Можно было свободу духа понимать как свободу духа в условиях полной несвязанности материи, то есть в условиях полного произвола естественной, природной жизни человека. Дух свободен, думали греки вместе с Сократом, когда он разумно и целесообразно преображает жизнь, учитывая все ее реальные свойства и возможности. Но дух свободен также и тогда, рассуждали греки вместе с киником Антисфеном, когда он отказывается от сознательного регулирования жизни и предоставляет эту последнюю собственному ее течению. Это и есть настоящий кинизм; и ясно, какая конфигурация понятий философии Сократа приводит к такому оригинальному воззрению.
Но что же получается из такой конфигурации сократических понятий? Если жизнь предоставлена самой себе, то это значит, что все естественные потребности человека и любое их удовлетворение дозволены, законны, приличны; все, что есть в человеке животного, с какой-нибудь точки зрения низкого, низменного, некрасивого, неприличного, все это – дозволено, законно, прилично, красиво. Но, с другой стороны, человек должен воплощать в себе свободу духа. Это значит, что никакая низменная потребность и никакое ее удовлетворение не есть принцип поведения Человек есть весь разум, весь сознание, весь дух. Он ничему не подчинен, ни от чего не зависит, ничего не желает, ни к чему не стремится, не имеет никаких потребностей. Он – чистый смысл, чистая абсолютная идея, неподвижная, бесстрастная, непоколебимая. Философ – мудрец, и мудрость его в том, что среди моря страстей и чужих и – это интереснее всего – своих собственных он бесстрастен, невозмутим, спокоен, самодовлеющ. Стихия жизни бьется в своем ничем не сдерживаемом произволе, но мудрец сознательно предоставляет жизни этот абсолютный произвол и несдержанность, чтобы тут-то как раз и выработать свою свободу, свою независимость и свое полное внутреннее самодовление. Черты сократизма ярко выступают в этой, мы бы, пожалуй, сказали, на первый взгляд дуалистической философии.
Однажды, рассказывает Диоген Лаэрций (VI 32), Диогена привели в роскошно убранный дом и просили не плевать. Но Диогену стало нужно откашляться, что он и сделал, плюнувши одному человеку в лицо и мотивируя это неимением другого, более подходящего места. По мнению Диогена, нет ничего плохого в употреблении в пищу человеческого мяса; человеческое мясо ничем особенным вообще не отличается от всякой другой пищи и вещества (VI 73). Совершенно не важно, предавать ли тело погребению и как предавать (VI 52). Вовсе не важно, где и как человек совершает свои половые отправления.
Литература
1. Киническая литература. Монография. Изд-во «Наука», М.1981. 22,15 п.л.
2. Кинизм стоика Диона Хризостома. // Вопросы классической филологии, №6, Изд-во МГУ, 1976г. 2,3 п.л.
3. Эпиктет и кинизм. // Образ и слово. Изд-во МГУ, М.1980 г. 1,2 п.л.
4. Антология кинизма. (корпус переводов,статей, комментариев). Изд-во «Наука», М.1984 г. 22,7 п.л.
5. Кинизм и цинизм. Живое и отжившее. // Живое наследие античности, Изд-во МГУ, 1987 г. 0,8 п.л.
6. Антология кинизма. 2-е изд. Изд-во «Наука», М.1996 г. 22,7 п.л.
7. Антология кинизма. 3-е, дополненное изд. Изд-во «Терра», М.1996 г. 37, 12 п.л.
